Чутьё, инстинкт самосохранения подсказы­вали неграмотным солдатам то, чего не могли понять очень многие учёные и практические врачи, — что зараза передаётся. «Раненые сол­даты не менее убеждены в этом,— писал Николай Иванович: — я не раз слыхал, как они просили ординаторов не трогать их раны общею губкою, еще употребляющеюся в неко­торых госпиталях, а многие из раненых до­ставали себе и хранили бережно под подуш­кой кусок губки для собственного употребле­ния. Чтобы убедить одного ординатора во вреде принятого им способа очищения ран об­щею губкой, я велел положить её, при нем, в чистую воду; через час вода побелела от гноя и органических частиц, содержавшихся в ноздрях губки, и распространила такой за­пах, который убедил бы и самого отчаянного скептика».

Пирогов был одним из образованнейших вра­чей своего времени. Он интересовался всеми сторонами медицинской науки. Но он был за­нят разнообразными и многочисленными обя­занностями по своим официальным должно­стям. Профессор, директор огромной госпитальнои клиники, директор анатомического института, член учёных, комитетов, инспектор военных госпиталей, консультант нескольких столичных больниц, директор технической части завода военно-врачебных заготовле­ний — всюду он принимал Деятельное уча­стие, работал по-настоящему, а не только от­читывался. Он составлял руководства для практических врачей, писал научно-публици­стические статьи для распространения науч­ных знаний в обществе.

При всём этом Пирогов занимался исследо­ваниями, составившими эпоху в анатомии, распространившими славу его родины на весь мир, имеющими непреходящее значение. Не было физической возможности заняться экс­периментальной проверкой возникавших у него идей в области гигиены и антисептики. Но Пирогов знал, что гнойный диатез проис­ходит через заражение, что такой взгляд «за­полняет пробелы, оставляемые механической доктриной». Он писал: «Не имея других дан­ных, кроме следствий предполагаемого зара­жения, защищаемый мною взгляд опирается, однако же, на две немаловажные аналогии: одну, взятую из естественных наук, другую — из самой медицины . Мы знаем из микроско­пических исследований, какое множество органических зародышей содержится в окру­жающем нас воздухе и как легко их сделать предметом наблюдений».

Отсюда понятен переход Николая Ивановича к.заявлению о том, что «от нас недалеко то время, когда тщательное изучение травмати­ческих и госпитальных миазм даст хирургии другое направление. Самообольщение и мечты о всемогуществе искусства уже исчезли. Судьба науки уже не в руках оперативной хирургии,— совершился огромный переворот во взглядах, и наши понятия о действиях травмы на организм существенно измени­лись .»

Вот почему Пирогов с полным правом мог заявить, в 1880 году: «Я был одним из первых в начале 50-х годов и потом в 63 г. (в моих Кли­нических анналах и в «Основах военно-поле­вой хирургии»), восставший против господ­ствовавшей в то время доктрины о травма­тической пиэмии; доктрина эта объясняла происхождение пиэмии механическою теориею засорения сосудов кусками размягчённых тромбов; я же утверждал, основываясь на массе наблюдений, что пиэмия, этот бич госпи­тальной хирургии с разными её спутни­ками (острогнойным отёком, злокачественною рожею, дифтеритом, раком и т. п.), есть про­цесс брожения, развивающийся из вошедших в кровь или образовавшихся в крови фермен­тов, и желал госпиталям своего Па стера для точнейшего исследования этих ферментов. Блестящие успехи антисептического лечения ран и листеровой повязки подтвердили, как нельзя лучше, моё учение».